В 2026 году в России обновляется мрачный рекорд, о котором не принято говорить вслух на официальных брифингах. Каждый месяц, в среднем, под стражу отправляется один с четвертью вице-губернатора. Это не статистическая абстракция — это живые судьбы, карьеры, разрушенные семьи и, что важнее, вопрос о самом фундаменте государственного управления.
Десятилетний срез, подготовленный «Ведомостями» на основе открытых данных силовых структур и сообщений СМИ, рисует картину, которая перестаёт укладываться в рамки «отдельных перегибов на местах».
Пятьдесят действующих и бывших заместителей глав регионов, оказавшихся под уголовным преследованием с 2016 года, — это уже не эпизоды, это система. И главный вопрос, который возникает при взгляде на эти цифры, звучит не «кто следующий?», а «где та грань, за которой сама система управления теряет способность к воспроизводству?».
Динамика последних лет заставляет задуматься о качественном изменении природы этих процессов. Если в 2016 году, когда было зафиксировано семь арестов вице-губернаторов, это воспринималось как сигнал о «зачистке» отдельных направлений, то сегодня мы наблюдаем нечто иное. 2025 год принёс как минимум пятнадцать новых уголовных дел против чиновников этого уровня — практически столько же, сколько за предыдущую пятилетку в совокупности. А 2026-й, ещё не дожив до конца февраля, уже демонстрирует темп в два задержания в месяц.
Челябинская область, где в феврале был арестован заместитель губернатора Андрей Фалейчик по обвинению в получении взятки на 1,88 миллиона рублей, стала лишь очередным эпизодом в этой хронике. Примечательно, что, как и в большинстве подобных случаев, губернатор Алексей Текслер, комментируя задержание, подчеркнул: речь идёт о действиях на прежнем месте работы Фалейчика. Эта риторическая фигура — «губернатор не при чём» — стала устойчивым рефреном в сообщениях о коррупционных скандалах регионального масштаба.
Однако именно в Челябинской области этот рефрен звучит особенно диссонансно. За последние годы здесь были задержаны министр дорожного хозяйства и транспорта Алексей Нечаев, его предшественник Дмитрий Микулик, министр имущества Эльдар Белоусов, руководитель управления делами губернатора Роман Менжинский, бывший замгубернатора Александр Уфимцев, экс-начальник управления культуры администрации Челябинска Дмитрий Назаров, директор центрального парка Жазит Нургазинов, бывший председатель городского комитета культуры Элеонора Халикова, гендиректор фонда капремонта Виктор Тихоненко и экс-начальник отдела закупок этого фонда Андрей Шадрин.
Возникает закономерный вопрос: может ли глава региона, чья команда подвергается столь массированному «кадровому обновлению» силовыми методами, действительно оставаться в стороне от процессов, происходящих в подведомственной ему вертикали? Или мы имеем дело с новой моделью управления, где губернатор выступает в роли «неприкасаемого» назначенца, чья лояльность федеральному центру компенсирует системные проблемы в его аппарате?
Бесспорным антилидером десятилетия остаётся Краснодарский край, где под следствием и судом оказались семь заместителей губернатора Вениамина Кондратьева. Эта цифра перестает быть просто статистикой — она становится диагнозом.
История с арестом в 2017 году вице-губернатора Юрия Гриценко, курировавшего строительство, который пять лет спустя получил условный срок за мошенничество при финансировании перинатального центра в Сочи, должна была стать сигналом. Но в 2025 году уголовные дела были возбуждены сразу против трёх бывших и действующих вице-губернаторов региона, включая экс-депутата Госдумы Анатолия Вороновского, проходящего по делу об откатах на 2,8 миллиарда рублей в период руководства краевым минтрансом.
Это указывает на принципиально иную природу явления: арест одного куратора не разрушает коррупционную схему, а лишь запускает транзит финансовых потоков к его преемнику, который, в свою очередь, с высокой вероятностью повторяет путь предшественника.
Система демонстрирует не способность к самоочищению, а способность к воспроизводству практик, ставших её неотъемлемой частью.
Анализ квалификаций статей, по которым привлекаются вице-губернаторы, подтверждает устоявшуюся иерархию коррупционных рисков. Половина всех уголовных дел за десятилетие содержит статью 290 УК РФ — получение взятки. При этом лишь в одном случае, в 2019 году, был вынесен приговор за дачу взятки (статья 291), когда бывший замглавы Новгородской области Арнольд Шалмуев получил десять лет строгого режима за передачу 17 миллионов рублей экс-сенатору.
Этот дисбаланс красноречив: система охотнее наказывает получателей, чем инициаторов коррупционных сделок, что косвенно легитимирует саму практику «вознаграждения» как инструмент управления.
Финансовые масштабы также эволюционируют. Если совокупный размер взяток по завершённым делам за десять лет составил около 119 миллионов рублей, то новые эпизоды оперируют иными порядками: ущерб по делу вице-губернатора Ростовской области Лилии Федотовой оценивается в 1,9 миллиарда рублей, а в Белгородской области расследуется хищение 1 миллиарда рублей, выделенных на оборонные нужды.
Судебная практика, с одной стороны, демонстрирует ужесточение: средний срок лишения свободы для вице-губернаторов, уличённых во взяточничестве, закрепился на отметке 7 лет и 10 месяцев, а максимальный достиг 12 лет для Дмитрия Хвостова из Владимирской области.
С другой — возникает вопрос об избирательности этого ужесточения. Почему, при всей жёсткости приговоров, система продолжает производить новых фигурантов с пугающей регулярностью? Почему арест вице-губернатора, курирующего, например, фортификационные сооружения в приграничном регионе, где от качества работ зависят жизни людей, не становится поводом для пересмотра кадровой политики на более высоком уровне, а остаётся изолированным эпизодом?
Ответ, вероятно, лежит в плоскости трансформации самой логики антикоррупционного преследования в современной России. Профильные аналитики фиксируют, что связка ФСБ — Следственный комитет — Генеральная прокуратура в последние годы функционирует как единый управленческий механизм, нацеленный не столько на искоренение коррупции как явления, сколько на демонтаж конкретных региональных сетей, утративших доверие федерального центра.
В условиях перевода экономики на военные рельсы, когда каждый рубль, выделенный на оборону или инфраструктуру, приобретает стратегическое значение, инциденты с хищениями трактуются силовым блоком не просто как преступления, а как акты подрыва государственной безопасности.
Это меняет правила игры: лояльность, которая ранее могла обмениваться на право бесконтрольного извлечения ренты, больше не является достаточным условием неприкосновенности.
Однако здесь кроется и главный парадокс. Если целью является повышение эффективности управления и сохранение ресурсов, почему репрессивный аппарат фокусируется преимущественно на вице-губернаторах — исполнителях, а не на заказчиках и бенефициарах более высокого уровня? Почему губернатор, чья подпись стоит под ключевыми решениями, чья команда формируется с его участием, а подчинённые действуют в созданной им управленческой среде, остаётся за рамками ответственности?
Эта избирательность порождает в обществе и в экспертном сообществе устойчивое восприятие антикоррупционных кампаний не как борьбы с явлением, а как инструмента элитного передела, «ротации кадров» силовыми методами.
Система, которая терпит воровство до тех пор, пока оно не начинает угрожать её ключевым интересам — стабильности, обороноспособности, выполнению стратегических задач, — демонстрирует не силу, а уязвимость.
Она реагирует не на коррупцию как таковую, а на её избыток, на случаи, ставшие публичными, на фигуры, утратившие покровительство.
Именно в этом контексте вопрос о пределе терпимости приобретает экзистенциальное звучание. История знает примеры, когда накопленная критическая масса коррупционных практик приводила не к реформам, а к коллапсу управленческих систем. Сегодня российская модель, судя по динамике арестов, пытается балансировать на грани: с одной стороны, демонстрируя жёсткость через показательные процессы, с другой — сохраняя неизменной саму архитектуру принятия решений, которая и порождает соблазн монетизации полномочий.
Пятьдесят вице-губернаторов за десять лет — это не только статистика преступлений. Это индикатор системного напряжения. И если каждый новый арест воспринимается не как исключение, а как норма, если «урожайность» 2026 года становится не поводом для глубокой рефлексии, а лишь констатируется как факт, — значит, система уже перешагнула ту невидимую грань, за которой репрессия заменяет реформу, а борьба с последствиями подменяет борьбу с причинами.
В конечном счёте, предел терпимости системы к воровству определяется не количеством осуждённых, а способностью создать такие институты и такие стимулы, при которых честная служба становится не подвигом, требующим личного мужества, а рациональным выбором для любого чиновника.
Пока же динамика задержаний вице-губернаторов говорит об обратном: система не сопротивляется коррупции — она управляет ею, дозируя репрессии в зависимости от политической конъюнктуры. И главный риск заключается не в том, что воровство разрушит систему изнутри.
Риск в том, что система, научившись имитировать борьбу с ним, утратит саму способность к подлинному обновлению, превратившись в механизм, который производит не развитие, а лишь новые поколения фигурантов уголовных дел.
Вопрос о том, где грань, после которой этот механизм даст сбой, остаётся открытым. И ответ на него, увы, будет дан не в залах суда, а в реальной жизни регионов, где от качества управления зависят судьбы миллионов людей.
